Основы

Основы

Тому нравился директор Блэнчард, хотя он его плохо знал и ему не хотелось критиковать свой родной город. Но когда мы гуляли по Вроцлаву, разговаривая о различиях двух стран, он описал проблемы Геттисбергской школы так:

–?Школа не так уж заинтересована в том, чтобы готовить к серьезной работе. Это одна причина, по которой я захотел учиться в другой стране. Я хотел заниматься чем-то серьезным.

Как раз к этому моменту мы вместе с толпой других школьников дошли до школы № 13 – здания из темно-красного и черного кирпича с решетками на окнах. Как и весь город, школа № 13 сочетала в себе старину и современность: одна часть здания была восстановлена после Второй мировой войны, а другая датировалась XIX веком. Хмурые охранники впустили нас в главный вестибюль.

Это была двуязычная немецкая школа, одна из лучших в городе. В ней были полы из твердой древесины, высокие потолки и деревянные парты, но она была несравнима со школой в Геттисберге. Например, здесь не было кафетерия. Дети приносили из дома бутерброды или покупали еду в маленьком школьном буфете.

Здесь не было ни современных «белых досок», ни ноутбуков. а в Геттисбергской школе в половине классов были ноутбуки для всех учеников, а другая половина пользовалась одной из пяти компьютерных лабораторий. Пока мы спускались по лестнице, я спросила Тома, какие задания выполняли на этих ноутбуках.

–?Мы играли в игры, – сказал он с улыбкой, – или пытались войти в «Фэйсбук».

Польские дети, конечно, тоже проводят время в «Фэйсбуке». Они играют в «Мир Варкрафта», как и дети у него на родине. Но все же здесь тратят много времени на подготовку к выпускному экзамену – гораздо больше, чем большинство одноклассников Тома тратили на подготовку к SAT. На этот экзамен польские надевали свою самую красивую одежду – так же, как американские школьники-футболисты в день игры.

И еще одно: в польской школе Тома нет уроков физкультуры – они просто не вмещаются в учебный день, да и зачем? Многие дети самостоятельно играют в футбол или баскетбол, и не было путаницы в том, для чего нужна школа и что важно для будущего детей. В отличие от Блэнчарда польскому директору не надо беспокоиться о том, сможет ли учитель математики одновременно работать тренером по бейсболу.

На перемене мы с Томом вышли на перекур. Мы стояли у школы среди десятков других школьников, а мимо проезжали трамваи, сотрясая под нами землю. Том приобрел эту привычку вскоре после приезда. Дома в Геттисберге за курение у школы ему бы временно запретили посещать занятия.

Как и многие американские школьники по обмену, Том наслаждался свободой, появившейся у него за границей. После школы он любил ходить на один из 12 островов на реке Одер, протекающей через город. Там он пил пиво и курил с друзьями. Он ощущал себя взрослым, способным принимать решения.

Однако независимость не всегда доставляла удовольствие. Если подростки могут сами о себе позаботиться после школы, то предполагалось, что они также могут смотреть фактам в лицо во время уроков. Их не защищали от суровой правды. Том запомнил, как на одном уроке учитель объявил оценки за экзамен. Он был поражен, услышав результаты: 22 из 26 человек не сдали – это невообразимое количество в большинстве школ США. По мнению Тома, польская школа не во всем лучше, но она менее снисходительна.

В тот день я попросила Тома познакомить меня с директором школы Урсулой Спалкой. Она пригласила меня к себе в кабинет, где мы сели под большим орлом – государственным гербом Польши, висящим на бледно-лиловой стене. На Спалке была черная блуза с большим вырезом, коричневый костюм и крупные украшения. Она начинала как учитель математики, а директором школы № 13 проработала почти 20 лет.

Как и в США, в Польше школы управлялись на местном уровне. Страна поделена на 2500 муниципалитетов. Спалка и другие директора школ имели в среднем $4,681 на одного школьника ежегодно против $11,000 на школьника в Геттисберге.

Спалка лаконично ответила на мои вопросы, не проявляя эмоций. Когда я спросила ее о реформах, которые сделали страну образцом для всего мира, выражение ее лица стало кислым.

–?Мы не так уж довольны этими реформами, – сказала она сухо. – В школах не любят радикальных перемен, а это были радикальные изменения.

Несмотря на высокие баллы Польши в PISA, многие поляки все же считали, что было ошибкой учить всех детей вместе в нестабильном подростковом возрасте. Обращали внимание на другие проблемы: многие думали, что выпускной экзамен стал слишком легким, а педагоги страны воевали с правительством против предложения сократить их часы.

Во всех странах, в которых я побывала, люди жаловались на систему образования. Это было универсальное мнение и, как ни странно, обнадеживающее. Никто не был удовлетворен, и это справедливо. Дать всем детям хорошее образование очень трудно, и каждой стране – каждой! – все еще нужно было к этому стремиться.

Летом 2000 г., доведя до конца первый этап реформ, Хандке оставил свой пост. Ему не удалось найти средства, необходимые для обещанного повышения зарплат учителям, и потом он устал. Он вернулся к химии, и вскоре его партия потерпела поражение.

Польское образование стало более серьезным – там был более высокий уровень мотивации, немного независимости и чуть-чуть равенства. Но, как и Геттисбергская средняя школа, она изменилась недостаточно. Там все еще было слишком много педвузов очень разного уровня. Учителям, сумевшим найти работу, по-прежнему платили мало. Пока Польша не пойдет ва-банк в отношении строгости и не повысит качество преподавания, она никогда не станет Финляндией.

И все-таки Польша совершила прорыв. Она доказала, что даже неблагополучные страны всего за несколько лет могут добиться большего для своих детей. Нужно было культивировать строгость. Она не должна была возникнуть сама по себе. На самом деле не было доказательств того, что в какой-нибудь стране она возникла сама. Нужно было повысить ожидания. И смелые руководители могли бы вырастить целое поколение умных детей.

Еще до разделения по способностям польские дети прошли анкетирование, прилагавшееся к тесту PISA, и стали первыми в мире по добросовестности. Казалось, где-то на этом пути они поверили, что нужно относиться к учебе серьезно. Может, потому что от них этого ждали.

Польское образование стало более серьезным – там был более высокий уровень мотивации, немного независимости и чуть-чуть равенства.

Когда я разговаривала с Хандке в 2012 г., он поправлялся после болезни сердца, в которой полушутя обвинял те три года, потраченные на попытку реформировать систему образования в стране. Оглядываясь назад, он жалел, что они с коллегами не продвигали реформы более активно. Они были больше сосредоточены на политике, чем на связях с общественностью. Это была еще одна распространенная ошибка, о которой слишком поздно сожалели во всех часовых поясах. Политика, история и страх всегда и везде значили больше, чем стратегия. Однако он утешался пониманием того, что разногласия были неизбежны.

–?Любая реформа болезненна. Люди хотят покоя. Когда к чему-нибудь привыкнешь, то лучше, чтобы ничего не менялось.

Я спросила его, что он сделал бы, если б мог вернуться в прошлое и провести единственное последнее изменение. Он не колебался:

–?Учителя. Все держится на учителях. Нам нужны хорошие учителя – тщательно подготовленные, тщательно подобранные. Больше я бы ничего не менял.